Октоих (С Есенин)

Гласом моим.
Пожру тебя, Господи.
Целом.
О Родина, в счастливый и неисходный час нет лучше, нет красивей твоих коровьих глаз.
Тебе, твоим туманам и овцам на полях несу, как сноп овсяный, я солнце на руках.
Светись преполовением и Рождеством светись, чтоб жаждущие бдения извечьем напились.
Плечми трясем мы небо, руками зыбим мрак и в тощий колос хлеба вдыхаем звездный злак.
Каруся, степи, ветры и ты, мой отчий дом, на золотой повети гнездится вешний гром.
Овсом мы кормим бурю, молитвой поим долг, и пашню голубую нам пашет разум-вол.
И ни единый камень через пращую лук не подобьет над нами подъятие божьих рук.
А Дева Мария, поют небеса, на милы златые пролей полоса.
Омой наши лица рукою земли. За гор вереницей плывут корабли.
В них души усопших и память веков.
О горе, кто ропщет, не снявши оков!
Кричащему в мраке и бьющему лбом под тайные знаки мы врат не сомкнем, но сгибни, кто вышел и узрел лишь миг.
Мы облачной крышей придавим слепых.
О Боже, Боже, ты качаешь землю в сна, созвездий светит пыль на наших волосах.
Шумит небесный кедр через туман и роф, и на долину бед спадают шишки слов.
Поют они о днях иных земель и вод, где на тугих ветвях кусал их лунный рот.
И шепчут про кусты непроходимых рощ, где пляшет, сняв порты, златокаленный дождь.
Осанна в вышних, холмы поют про рай, и в том раю я вижу тебя, мой отчий край.
Под маврикийским дубом сидит мой рыжий дед, и светит его шуба горохом частых звезд.
И та кошачья шапка, что в праздник он носил, глядит, как месяц зябко, на снег родных могил.
С холмов кричу я деду: "Отче, отзовись!" Но тихо дремлют кедры, обвесив сучья вниз.
Не долетает голос
в его далекий брег.
Но чу! Звенит, как колос,
с земли растущий снег.
Восстань, прозри и вижди несказуем рок.
Кто все живит и зиждит, тот знает час и срок.
Вострубят Божьи клики огнем и бурей труб, и облак желтоклыкий прокусит млечный пуп и вывалится чревом,
испепелит бразды.
Но тот, кто мыслил Девой-
Взойдёт
в корабль звезды.